«Мне на Северном Кавказе всегда хорошо»

В кулуарах XXIX Крупновских чтений по археологии Северного Кавказа, проходивших в Грозном в конце апреля, мы встретились и побеседовали с одним из участников конференции Юрием Пиотровским. Юрий Юрьевич — ученый из Санкт-Петербурга, чей путь в археологию начался еще в школьные годы, когда учеником 8 класса он записался в «Клуб юных археологов» при Государственном Эрмитаже (кстати, этот кружок археолог сейчас ведет сам). А первая археологическая экспедиция будущего ученого в Сибирь состоялась в 1963 году, после окончания 10 класса средней школы. Сегодня Ю.Ю. Пиотровский — музейный работник с большим стажем, хранитель коллекций Кавказа, заместитель заведующего Отделом археологии Восточной Европы и Сибири Государственного Эрмитажа.

 

— Юрий Юрьевич, вы успели побывать хотя бы в одном из наших музеев?

— Да, участников конференции возили на экскурсию в Национальный музей Чеченской Республики. Я был когда-то в старом музее, он в то время назывался краеведческим. В этом году исполняется 50 лет, как я впервые здесь, в Чечне, на Кавказе оказался…

Я попал в Северо-Кавказскую археологическую экспедицию, в отряд, работавший в Сержень-Юрте, начальником отряда была Валентина Ивановна Козенкова. В 1962 году у В.И. Козенковой в Сержень-Юрте работал и Михаил Пиотровский — в то время студент Восточного факультета ЛГУ, а ныне — директор Государственного Эрмитажа.

ts2_3001

— Скажите, вы постоянно участвуете в Крупновском научном форуме?

— На Крупновские чтения (первые прошли в 1971 г.) я попал в марте 1980 года, тогда конференция проходила в Москве. После этого я старался по возможности не пропускать форум, который обычно принимают у себя разные города Северного Кавказа. Вот в этом году очередь дошла до Грозного. Подумал, сюда надо обязательно приехать! Сегодня в России проходят разные археологические конференции, но они значительно моложе Крупновских чтений. Эта конференция начала свою работу благодаря усилиям учеников Евгения Игнатьевича Крупнова. Их осталось немного, но свою любовь к археологии Северного Кавказа, к людям, живущим здесь, они передали ученикам. И сегодня молодежь продолжает традиции своих наставников, успешно исследует обнаруженные в ходе раскопок памятники, которые открывают нам новые страницы истории народов Кавказа.

— Что произвело впечатление на вас в этот приезд?

— Город! В этом городе я не был после 1975 года. И это совсем другой город. И, конечно, очередное общение. Для меня и для большинства моих коллег очень важно то, что мы встречаемся регулярно каждые два года, обмениваемся между собой последними археологическими новостями — это весьма ценно. Исследователей, которые занимались бы региональной археологией, не так много даже на самом Кавказе, не говоря уже о центре — там вообще мало исследователей-кавказоведов. Скажем, у нас в Петербурге хватит пальцев на двух руках, чтобы сосчитать ученых, кто всерьез работает в этом направлении. Поэтому, еще раз подчеркиваю, общение на таких конференциях очень важно, даже иногда важнее, чем просто присутствие на заседаниях.

ts2_8275-2

— На ваш взгляд, каково современное состояние археологии Кавказа, развивается ли она? Новое что-нибудь появляется?

— Конечно, развивается! Открываются новые памятники. Они изучаются на современном методическом и техническом уровне. Все это расширяет наши возможности в интерпретации археологических материалов. Сегодня наши памятники привлекают и зарубежных исследователей. Это связано прежде всего с ролью Кавказа как связующего звена между культурами Европы и Азии. А огорчает то, что в России сегодня официально больше нет такой профессии —археолог. Происходит сокращение учебных дисциплин, и намечается тенденция к закрытию кафедр археологии.

— А как же теперь называется эта профессия?

— Историк, преподаватель истории. У меня, например, в дипломе написано «историк-археолог», сейчас уже так не пишут. Ведь раньше, когда я учился, у нас боролись за профессионализм, сокращали общие предметы. Не потому, что они не интересны, но за счет этого нам читали спецкурсы, велись семинары. Тогда не было педагогической практики, но зато обязательными были археологические экспедиции и после них — отчеты о полевой практике. Была музейная практика целый месяц, если не больше, а сейчас музейная практика у студентов длится две недели. То есть мы в музее могли не только заниматься технической работой — мыть керамику, шифровать ее, но и что-то смотреть. А что же касается кавказоведения, оно никогда не умрет и будет жить вечно, что называется, «не дождетесь»! (смеется)

— На ком и на чем держится сегодня это важное направление российской науки?

— Пока живы археологи, которые работают на Кавказе, и пока еще в Москве, Санкт-Петербурге живы люди, которым это интересно, у этого направления есть будущее. Недра Северного Кавказа действительно богаты археологическим материалом. У нас только одна проблема, как на местах готовить специалистов, ведь любовь к краеведению, археологии необходимо прививать еще в школьном возрасте. Скажем, в Краснодарском крае, там нет своей явной археологической школы, но зато здесь огромный полигон археологических работ, особенно в районах новостроек. В других местах, скажем, в Дагестане, очень хорошая школа и есть преемственность от старшего поколения к младшему, там поддерживается система обучения. В Дагестане всегда была хорошая обстановка и хорошие руководители. В последние годы археологическая наука развивалась благодаря ныне уже бывшему председателю Дагестанского научного центра РАН Хизри Амирханову. Сегодня общее дело продолжает Муртазали Гаджиев, который в данный момент исполняет обязанности председателя ДНЦ. И в Чечне работают известные специалисты — уважаемый профессор Муса Харонович Багаев, археолог, ученик Евгения Игнатьевича Крупнова. С Мусой мы уже пятьдесят лет знакомы. Ученый-археолог Хамид Мамаев руководит Центром археологических исследований Академии наук ЧР, передает свой опыт молодым специалистам. И мы в Эрмитаже стараемся что-то делать. Мы недавно подписали договор с Кабардино-Балкарским университетом, им сейчас очень трудно: не стало археолога Руслана Бетрозова, который работал в университете, читал лекции. Собираемся этой осенью провести в Нальчике «Дни Эрмитажа», если всё хорошо сложится, будем приезжать в Кабардино-Балкарию с лекциями.

— Что в наши дни экспонируется в Государственном Эрмитаже из того археологического материала, который был когда-то найден на территории Северного Кавказа?

— Музей располагает хорошими коллекциями. Правда, основная масса экспонатов с Северного Кавказа — это дореволюционные находки. Хотя есть материалы 1930-х годов с территории Кавказских Минеральных Вод и Чечено-Ингушетии, в частности, из селения Харачой. Это материалы памятников, которые исследовал археолог-кавказовед Андрей Павлович Круглов. Имя Круглова широко известно в Дагестане, Чечне и Ингушетии. Большая часть материалов из коллекций 1930-х годов связана с именами этого ученого и его коллег. В те годы вместе с Кругловым на Кавказе работали Алексей Мачинский, Георгий Подгаецкий, Борис Деген-Ковалевский, Борис Пиотровский, Александр Иессен. В самом начале профессиональной деятельности названных археологов их учителем был Александр Александрович Миллер. Сегодня три зала нашей экспозиции рассказывают о культурах Северного Кавказа от энеолита до скифского времени.

obshhij_vid_zala_urartu

— История Эрмитажа тесно связана с вашей фамилией. Скажите, пожалуйста, кем доводится вам Борис Борисович Пиотровский, советский ученый-археолог, востоковед, возглавлявший Эрмитаж с 1964 по 1990 год?

— Очень точно мысль о роли поколения людей, родившихся в конце XIX — начале XX веков, выразил М.Б. Пиотровский: «Борис Борисович был символом особого историко–культурного явления, ярким примером дворян-интеллигентов, которые, несмотря на изменения политических режимов, служили Родине, твердо и умело выполняя свой долг в той области, где судьба доверила им это делать. Они не были суетливы, не знали корысти и тщеславия. Они блестяще продолжали и сохраняли славу России. А она иногда вспоминает их добрым словом». (Пиотровский М.Б. Археолог из школьного учебника. //Журнал «Эрмитаж». СПб., 2008. № 1(10). С. 61). Наши прадеды были военными. Дед был военным, но преподавал математику. В 1920-х годах у него выходили учебники по математике. В семье Пиотровских  было четыре брата. Старший — Александр (1904—1924) собирался стать, как и отец, математиком, но умер студентом. Второй — это мой папа — Юрий (1906—1996) учился в Ленинградском первом медицинском институте (ныне университет). После окончания вуза папу забрали в армию, и он демобилизовался только в 1961 году. Отец отслужил 27 лет военным врачом, после демобилизации еще 20 лет проработал в поликлинике заведующим. Третий брат — Борис Пиотровский (1908—1990) — археолог-востоковед, академик, директор Эрмитажа с 1964 по 1990 гг. Младший брат — Константин (1913—1993) стал химиком и работал вместе с академиком Лебедевым, основоположником промышленного способа получения синтетического каучука. Сейчас, к сожалению, уже никого из старших нет. У меня есть сестра — Людмила; двоюродные братья: Алексей Константинович — он у нас старший, Михаил Борисович — нынешний директор Эрмитажа, Левон Борисович, двоюродная сестра — Елена Константиновна, дети, внуки.

memorialnaya_doska_b-b

— Да, не одно поколение Пиотровских служит музейному делу… Скажите, каково предназначение музея, какую миссию он должен выполнять?

— Я хотел бы опять процитировать нашего директора — Михаила Борисовича — определившего важнейшие аспекты современного музея:

«Музеи — хранилище культурной памяти нации.

Музей дает возможность представлять национальные культуры в мировом контексте.

Музеи воспитывают историческое достоинство, понимание собственной истории, которая состоит из белых и черных пятен, из взлетов и падений.

Музеи могут многое объяснить, показать, как слова и вещи в зависимости от времени и обстоятельств меняют значение.

Эрмитаж — музей универсальный или, как его еще называют, энциклопедический. В его залах представлены предметы, принадлежащие разным культурам, которые находятся в постоянном диалоге. Представлять эти культуры — великая миссия универсального музея».

Мы живем в музее и работаем, каждый на своем месте ответственно делает свое дело. Мы стараемся сохранять традиции нашего музея. Замена старшего поколения средним, а среднего — младшим происходит постепенно и осмысленно. Есть, конечно, и те, кто случайно попадает в Эрмитаж, но, в конечном счете, остаются у нас работать те, у кого есть подлинные задатки музейщика. Замечено, что, когда человек приходит в один музей и работает там определенное время, то в другой музей ему очень сложно уйти. Он привыкает жить в конкретном музее. У нас иногда в шутку говорят, что каждый эрмитажник работает до Октябрьского подъезда Зимнего дворца (это то место, где у нас всегда панихиды проходят). И это правда, потому что, как правило, работают заинтересованные люди, которые душу отдают своей работе, тем же школьникам и обычным посетителям, приходящим в Эрмитаж. А как же иначе?

— Есть ли у вас какая-либо статистика? Сколько людей посещает Эрмитаж в год?

— По количеству посетителей мы отстаем от западных музеев, но для нас существующая цифра достаточная. В последнее время в Эрмитаже больше двух миллионов посетителей в год. Это хорошо. Сейчас бум на Западе, к примеру, Лувр за год посещает 4 миллиона человек. В советское время и к нам приходило столько народу, но принимать такое количество посетителей было очень тяжело. Надо учитывать и большое количество школьных кружков, цикловых групп, которые посещают наши залы целенаправленно.

zal_kolyvanskoj_vazy_2

— Прекрасно, когда в музей идет столько людей, разве нет?

— Это прекрасно, я согласен. Но мне лично интереснее работать с теми, для кого это по-настоящему важно. Я это всегда чувствую. Если приходят заинтересованные люди, мы все готовы помочь им больше увидеть и узнать.

— Существуют ли городские легенды, связанные с Эрмитажем? Страшилки или истории, к примеру, «призрак в 12 ночи бродит»?

— Конечно. Говорят, Николай I ходит ночью (при Николае I был построен Новый Эрмитаж — музей, ставший публичным), рассказывают, что кто-то видел его тень! Ну, может быть, кто-то еще ходит, я не знаю (смеется). Кто только не жил в Зимнем дворце, и всё это осталось, вся эта аура. Разные легенды ходят еще про Большую Колыванскую вазу весом в 19 тонн, которая никогда с места не сдвигалась. С 1850 года это произведение алтайских мастеров является немым свидетелем всего, что происходило в залах Эрмитажа в последующие полтора с лишним века. Сами музейщики больше всего любят ходить по залам, когда в музее тихо, никого нет. Борис Борисович, прежний директор Эрмитажа, в зависимости от своего настроения, любил в течение дня в трех разных местах музея побывать. Утром к одной картине подойдет, днём — к другой, а вечером — к третьей, хотя были у него и любимые картины. Самой любимой была «Кузница» английского художника Джозефа Райта, который был мастером световых эффектов. Борису Борисовичу даже написали копию «Кузницы», которая висела у него дома.

— Археолог — это романтическая профессия?

— Ореол романтизма есть, но нельзя забывать, что работа археолога — это по-настоящему тяжелый труд. Для тех, кого влечет романтика жизни в палатке, красоты природы и т.д., этого хватает на короткий промежуток времени. Хотя, в принципе, археолог — это очень увлекательная работа. Музейная работа — она тоже увлекает…

— Не можем не спросить вас и о том, что сегодня волнует многих в мире. Все, кто ценит и любит древность, кого заботит сохранность культурного наследия, с болью следили за трагическими событиями вокруг Пальмиры в Сирии. Скажите, что теперь будет с античным городом, возможно ли его восстановить, будет ли Россия в этом участвовать?

— То, что произошло с Пальмирой — трагедия мирового масштаба.Очень сложно будет восстановить этот город поздней античности, хотя многие готовы в этом участвовать. Всё, что не взорвано, а только разрушено и развалено, подлежит восстановлению, но делать это нужно очень грамотно. Я приведу пример для понимания того, какой это долгий и кропотливый труд — восстановление разрушенного памятника. В 1976 году на Сардинии открыли один очень интересный могильник IX века до н.э. и собрали на месте этого памятника 5 тысяч фрагментов скульптур. И вот в 2010 году (это тридцать с лишним лет спустя!) реставраторы воссоздали из 3 тысяч фрагментов больше 20-ти статуй. Причем речь идет не о городе, а о небольшом могильнике, где над каждым захоронением стояла скульптура. Так что реставрация Пальмиры — это огромнейший труд, потому что есть работа, которую можно сразу сделать: скажем, разобрать завалы, а дальше нужен опытный глаз — чтобы тщательно рассортировать фрагменты памятников. Но сейчас много вопросов, которые должны решаться политически и стратегически. Для начала реставрационных работ должно быть решение ЮНЕСКО, разные договоренности, в том числе и финансовые. Могу сказать точно, что позиция России в этом вопросе очень четкая. Еще до объявления перемирия Сирию посетили мои коллеги из Москвы и Санкт-Петербурга. Контакты налаживаются, и есть надежда на то, что Пальмиру обязательно удастся восстановить. Плюс ко всему, оптимизм вызывает и тот факт, что к реставрационным работам подключаются многие зарубежные учреждения, среди которых Германский археологический институт — один из старейших и крупнейших археологических институтов в мире, Фонд прусского культурного наследия. Это очень сильные организации, которые работали и работают по всему миру.

ts1_0799

— Юрий Юрьевич, вы начали с того, что исполнилось 50 лет с момента вашего первого приезда в Чечню. С каким чувством, с какими впечатлениями вы покидаете наш край?

— Вы знаете, мне на Северном Кавказе всегда хорошо. Меня окружают здесь очень близкие мне люди. Они многому меня научили. Благодаря их дружбе и участию я здесь сформировался и стал тем человеком, который я сегодня есть. Прежде всего, я благодарен за дружбу, которая нас объединяет. Здесь мои друзья, соратники, здесь могилы моих друзей. Большая часть моей жизни связана с Кавказом! И я с нетерпением жду новых возможностей приехать сюда, чтобы встретить и обнять дорогих моему сердцу людей. Их счастье — мое счастье, их горе — мое горе. Пусть над этой многострадальной землей светит солнце, рождаются дети, и пусть минуют эти края несчастья и горе.

Беседовали Зелимхан Багаев и Сапият Дахшукаева

ТЕКСТ: Сапият Дахшукаева
ФОТОГРАФИИ: Юрий Молодковец, Владимир Теребенин, Леонард Хейфец (Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург); Саид-Хусейн Царнаев

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *